Семь неполных лет живут они с Алешей, а сколько было разлук, привыкнуть бы пора. Вспомнила, как Алеша вернулся из Испании, Она спала. А он осторожно разделся, умылся, прошел на цыпочках в спальню. Открыла от странного предчувствия глаза и увидела: сидит на коврике прикроватном, руками обнял колени и на нее смотрит. Кинулась, не веря счастью, к нему, а он прижал ее к груди, целует и шепчет: «Какая ты мирная, какая ты домашняя...» Потом зажгли свет, сели на диване рядом и смотрели один на другого и не могли насмотреться. И ни одного слова. Молчали. И что-то незнакомое увидела она тогда в нем. Начала ласково ворошить его шелковистые волосы и увидела седину. «Алешенька, сединки, — вскрикнула испуганно, — ведь тебе же двадцать четыре — и сединки». Лицо его помрачнело, в переносье легла глубокая и тоже незнакомая складка, сказал тихо, но твердо: «Ничего, мы еще с ними встретимся». Потом проснулся Сереженька. Алеша кинулся к нему. Так они и не спали в ту счастливую ночь. Долго думала она над его словами, пытаясь постигнуть их скрытый смысл, пробовала расспрашивать, но он был немногословен, хмурился и сурово умолкал...

Скоро заросли лещинника разредились. Надя вышла на травянистый, разморенный жарой берег Ицки. А вот и знакомые ракиты. Вот тут, на взлобочке, на солнцегреве, лежала она после купания рядом с Алешей, бездумно смотрела в безоблачное небо, слушала тихий шелест листвы, и казалось ей, что плывет она тихо-тихо, и нет ни грусти, ни желаний, ничего нет, только светлая, тихая радость. «Подумать только, ведь все это было три дня назад, только три дня назад...»