"Чего же ты молчишь? Рассказал бы нам что-нибудь, пока не смылся!"--говорили они. Теперь, когда остались считанные часы быть им вместе, он вдруг замкнулся, замолчал. Почему? Они же ничего против него не имеют и никогда не имели. Да, многое в нем было им не по душе, но только в первое время, да и только в той степени, в какой может стать в тягость каждый даже самый близкий человек, но в последнее время он им даже как-то полюбился. И его рассказы тоже. "Оставил бы нам. хоть пару-другую своих рассказиков",--попросили они.

Оставить им свои рассказы он был готов, но он им не поверил: ему казалось, что они нарочно притворяются, видно, сговорились быть с ним поласковее на прощанье, а на самом деле рады от него избавиться. "Спасибо, что я вам не опротивел",--хотелось бы ему сказать, но он не вымолвил ни слова. Они развалились на койках, как всегда после завтрака, хотя это и было запрещено. Культерер присел на табурет. Но как только стало слышно, что надзиратель просовывает веревку в чуть приоткрытую дверь, все сразу вскочили на ноги. "Веревка крепкая",--сказал надзиратель. Культерер выложил на стол свои умывальные принадлежности, все ему помогали, а он вытащил свои записи, и они без его просьбы упаковали их, и самый сильный крепко затянул веревку; пакет получился довольно увесистый. Когда Культерер попробовал поднять эту пачку, все рассмеялись, наверно, что-то показалось им смешным, и он почувствовал всю свою нелепость, то, какой он, все это ему самому было непонятно, потому что он себя не понимал. "Фу, как глупо!"--сказал он.

"А куда ты их денешь, эти твои рассказы?"--спросили они. Культерер пожал плечами. "А ты их продай. Говорят, газеты всякое такое прямо из рук рвут. Но станут ли они тебя печатать, это уж вопрос другой",--говорили они. "Да-да",--сказал Культерер. Пришел надзиратель, дал каждому глотнуть водки из бутылки, которую он тут же отобрал, и сказал, что ему надо еще зайти к начальнику, выполнить еще какие-то формальности, касавшиеся Культерера, запер камеру и скрылся.