И это не какое-то недоразумение, не случайность - везде так обернулось, где социализм вступил во власть: и в СССР, и в Китае, и на Кубе, и в Югославии, - везде это государственный тоталитаризм, господствующий над личностью, над семьей, над обществом, над любой человеческой деятельностью - частной, семейной, общественной, экономической, психологической, бытовой. Полная мобилизация в этих целях настоящего, прошедшего и, само собою, - будущего.

* * *

Или еще: тоталитаризм - это прежде всего стремление к единомыслию, внедрение единомыслия в жизнь - в государство, в народ, в общество, в семью и в каждую, каждую личность. И даже - в культуру. И даже - в демократию. И культуре, и демократии есть над чем задуматься. Сообща.

Двадцатый век - век тоталитаризма, и вот уже осуществлялось то самое страшное и невероятное, что может возникнуть в сознании человека, - передел мира.

При этом мир мог погибнуть, тоталитаризм мог кончить самоубийством это не имело значения в случае, если мир подвергается переделу.

Первый круг - это Первая мировая война, и она не только не отвергла человечество от его самой эгоистической идеи, которая только может быть, но и еще приблизила его к ней: при жизни одного поколения возникает Вторая мировая война и чуть-чуть было не возникла третья.

Сценарии двух мировых совпадают в деталях: сначала Германия и Россия союзники, затем - враждующие стороны; в обоих случаях Германия капитулирует. Одни и те же генералы воюют друг против друга в двух войнах, и не только генералы, но и солдаты.

Еще не кончилась Первая, когда в мир вступила совершенно новая формация - социализм, обещавший людям и свободу, и равенство, и братство.

Но то обещания. На деле же социализм взрос из империализма, усвоив его методы и способы общения с миром, со своим собственным народом - прежде всего.

Ленин так же, как и Вильгельм Второй, если еще не в большей степени, был заинтересован в поражении России, он знал, что только в побежденной и униженной стране найдут отклик его идеи социалистического братства, в стране же победительнице ему делать нечего.