Напомню: в Польше, в 150 километрах от Варшавы, в населенном пункте Едвабне 10-го июля 1941 года, когда Польша была оккупирована немцами и немецкие войска уже подходили к Смоленску, поляки топорами и косами загнали своих соседей евреев в овин, заложили выход и подожгли. Сгорело 1600 человек: дети, женщины, старики. Дома сожженных, их имущество убийцы разделили между собой. Об этом известно было все шестьдесят послевоенных лет, в округе этом было еще несколько очагов еврейских погромов, об этом знали и молчали не только те, кто устроил самосуд, но и ксендцы, и историки, и писатели, а на месте сожженного овина поставлен был валун, на нем написали, что это сделали немцы – оккупанты. Но вышла книга профессора политологии из Нью-Йорка Томаша Гросса "Соседи", в ней доказано, кто несет ответственность за массовое убийство, в дальнейшем был документальный фильм Агнешки Арнольд "Соседи", в течении двух вечеров он шел по польскому телевидению, и бывшие соседи рассказывали перед камерой, как все происходило на самом деле, как закапывали в землю еще живых, притаптывали ногами шевелящиеся могилы, как сельские парни играли в футбол отрезанной головой недавнего своего соседа – еврея. Президент Квасневский заявил, что именно 10-го июля он попросит прощения у евреев на месте трагедии, хотя по опросу 48% поляков считают извинения неуместными, а бывший министр внутренних дел даже подал на него иск в суд – за оскорбление польского народа. Но Квасневский остался непреклонен: "Это вопрос нашей ответственности, нашего морального сознания, нашего видения проблем современного мира и того, что произошло в прошлом и осталось в нашей истории." Вот на таком фоне вышел первый том, как сказано, исторического исследования Солженицына "Двести лет вместе", в нем – в завуалированной форме то, что многие годы он носил в душе. Впрочем, как выяснится поздней, главное, не скрывая, не вуалируя подлинных чувств, со всей яростью написал он еще в 65-м и 68-м годах, но расчет подсказал: не время, впереди пока еще в мечтах, в тумане засветила Нобелевская премия. И терпел, ждал, а ныне, публикует, дескать, потому, что многое из этого открылось ему, когда он писал главную свою глыбу "Красное колесо", но не вместилось: шил костюм-тройку, осталось материала еще и на кепочку, не пропадать же. Вот этой фальшью предварил он книгу в первом же интервью, ею и пронизана вся книга.