— Давно пора! Того и гляди, отойдет поезд-то!

Два человека, которых, похоже, занесло в эту толпу случайно, переговаривались вполголоса. Разговор начал дородный, широкоплечий мужчина в теплой куртке, добротной меховой шапке и валенках.

— Что за шум? Кого ждут? — спросил он у щупленького, тщедушного человечка в старенькой шубейке и видавшей виды кубанке.

— Наверно, митинг будет совдеповский, — отозвался тот. В разговор вмешался старый татарин с заиндевевшей козлиной бородкой.

— Товарища Вахитова провожают. В Петроград едет. На Учредительное собрание, — объяснил он.

— Это какого ж Вахитова? — оживился тщедушный, отчаянно растирая свой побелевший нос вязаной рукавицей. — Мулланура, что ли?

— Его самого, — расплылся в улыбке старик; он явно обрадовался, что собеседник слыхал про человека, ради которого собралась вся эта толпа. — Нашего Мулланура… Вот и я тоже пришел проводить его. Даже кучтэнэч для него припас…

Он показал узелок, в котором был приготовленный загодя кучтэнэч, то есть гостинец.

— Этот Вахитов тебе родственник, что ли? — спросил, глядя исподлобья на старика, широкоплечий.

— Да нет, — махнул рукой старик. — Какой родственник… Я его и не знал вовсе. А он меня от позора спас. Дело так было…

Он совсем уже изготовился начать какой-то, видно, обстоятельный рассказ, но широкоплечий прервал его речь досадливым нетерпеливым жестом:

— Ладно, ладно, потом… В другой раз расскажешь…

И, взяв своего спутника под руку, отошел от словоохотливого старика.

— Зря вы, господин Дулдулович, пренебрегли его рассказом, — заговорил тщедушный, едва они отошли в сторонку. — Не мешало бы услышать, так сказать, глас народа… Этот Вахитов, должен вам сказать, интереснейшая личность. Подлинное дитя нашей бурной эпохи… Сам он, насколько мне известно, не принадлежит к представителям неимущих классов. Внук состоятельного купца. Однако в этой острой ситуации сделал крупную политическую карьеру.