- Вы, по-видимому, очень увлечены этой доселе непревзойд?нной выставкой живых чудес и достопримечательностей? - спросил я.
- Это все-таки развлечение, - говорит Мэйми.
- Вам придется искать развлечения от этого развлечения, если вы будете ходить туда каждый день.
- Не раздражайтесь, Джефф! - сказала она, - Это отвлекает мои мысли от кухни.
- Эти чудеса не едят?
- Не все. Некоторые из них восковые.
- Смотрите, не прилипните, - сострил я без всякой задней мысли, просто каламбуря.
Мэйми покраснела. Я не знал, как это понять. Во мне вспыхнула надежда, что, может быть, я своим постоянством смягчил ужасное преступление мужчин, заключающееся в публичном введении в свой организм пищи. Мэйми сказала что-то о звездах, в, почтительных и вежливых выражениях, а я нагородил чего-то о союзе сердец и о домашних очагах, согретых истинной любовью и патентованными растопками. Мэйми слушала меня без гримас, и я сказал себе: "Джефф, старина, ты ослабил заклятие, которое висит над едоками! Ты наступил каблуком на голову змеи, которая прячется в соуснике!"
В понедельник вечером я опять захожу к Мэйми. Мэйми с, Томасом опять пошли на непревзойденную выставку чудес.
"Чтоб ее побрали сорок пять морских чертей, эту самую выставку! - сказал я себе. - Будь она проклята отныне и навеки! Аминь! Завтра пойду туда сам и узнаю, в чем заключается ее гнусное очарование. Неужели человек, который сотворен, чтобы унаследовать землю, может лишиться своей милой сначала из-за ножа и вилки, а потом из-за паноптикума, куда и вход-то стоит всего десять центов?"