Утро выдалось теплое, дымчатое. Неплотные облака клубились над крышами, сквозь них просвечивало бледно-голубое небо. Над рельсами летели клочки пара, сорвавшиеся с паровозных труб; тающие тени их скользили по шпалам.

Вокзал был насыщен движением. Из-за поворота выкатывались торопливые электрички. Маневровые паровозы, приземистые, с высокими трубами, таскали по путям теплушки, лязгали буферами, покрикивали тенорком. Неторопливо прошел нарядный пассажирский паровоз. Он горделиво нес поджарый корпус и, свысока поглядывая на вагоны, презрительно попыхивал. Он был похож на благородного оленя, красующегося перед серенькими самками.

Пахло сырой землей, мазутом, дымящимся шлаком, нагретыми рельсами – запах железной дороги, дальних странствий. За горизонтом призывно кричали паровозы, электрички трубили, как горнисты перед походом…

«Поеду, не утерплю…» – думал я.

Один из наших кандидатов уже разгуливал по перрону – худенький юноша лет восемнадцати, с пустоватым рюкзаком за плечами. У него были румяные щеки с пушком и длинные черные ресницы, как у девушки. Но смотрел он хмуро, даже вызывающе. Возможно, полагал, что сердитым он выглядит старше.

– Левушка Рубашев, – представил его Маринов. – Младший из наших кандидатов. В этом году перешел на второй курс.

В вагоне нас встретил второй кандидат – Николай, статный парень в хорошей офицерской шинели. Тут же сидел и третий – Глеб, почти великан, с огромными руками и ногами. Удобно расположившись у окошка, он точил свой нож на брусочке.

Потом пришли сразу двое – Вова и Саша. Вова прошелся по всему вагону, посидел на каждой скамейке, облюбовал самую уютную и усадил Сашу: стеречь место. Вова был одет необычно: коротенькая кожанка, мешковатые брюки-галифе и громадные ботинки. Оказалось, что одежду он занял у приятелей, а ботинки – у отца. Саша же был преувеличенно аккуратен: клетчатая кепка, хорошее пальто, галстук, шарф, желтые полуботинки.