Тем временем в желтом электрическом свете пивной Мик помахивал ладонью перед моим лицом, пытаясь вывести меня из раздумья. Он пригнулся и устремил на меня один из тех проницательных взглядов, которые достают до самого дна души.
– Тебе понадобится помощь, – провозгласил он. – Я тебе помогу.
– Что?
– Что слышал.
И хотя мне казалось, что я уже дошел до крайней точки отчаяния, в этот миг мое сердце дрогнуло и пошло вглубь, как получивший пробоину «Титаник».
4
– Значит, едешь, – сказал Фил.
– Еду.
Фил – мой сын – имел обыкновение провозглашать очевидные истины всякий раз, когда чувствовал себя не в своей тарелке. А в моем присутствии он частенько чувствовал себя не в своей тарелке. Я подумал, что перед вылетом в Чиангмай должен ввести его в курс событий. Мы не были близки, Фил и я. Вот с Чарли мы были близки, особенно до ссоры. Я всегда чувствовал, что Фил молчаливо меня не одобряет; а он знал, что я думаю про его образ жизни.
Он жил в доме послевоенной постройки на окраине Ноттингема, примерно в часе езды от нас. Мы с Шейлой виделись с ним пару раз в год, чаще всего на Рождество, когда он выполнял свой сыновий долг, нанося нам визит. Он всегда приносил рождественские подарки, свидетельствующие о его крайней скаредности: пакетик фиников для Шейлы, пластмассовый нож для бумаги с ручкой в виде рыбки – мне. В прошлом году он принес зубную щетку для Чарли, и, когда я сказал ему, что его сестра не приедет на праздник, он забрал подарок из-под елки, чтобы увезти домой.
– Забрать твое пальто?
– Нет, я не раздеваясь, – отказался я. У него дома было холодно.
Мы прошли через унылую гостиную с двумя креслами перед затухшим камином.
Дюжина пластиковых стульев, поставленных в ряд, спинками касались стены. Окна закрывали ядовито-зеленые занавески. Над каминной полкой бросалось в глаза дубовое распятие. Мы присели. Жесткая старая кожа моего кресла скрипнула.