– Что ей грозит?

– Как я уже сказал вашей жене и повторяю вновь, вашей дочери может быть вынесен смертный приговор, и, должен признать, что мы не в состоянии повлиять на исход дела! Однако, возможно, ее приговорят к пожизненному заключению или к двадцати годам тюрьмы.

. Комната накренилась. Может быть, Фаркуар-Томпсон услышал мой вздох.

– Мы организовали для нее группу поддержки, м-р Иннес, ее посещают сотрудники посольства.

Я мог себе представить.

– Часто?

– По мере возможности. Известите нас, если соберетесь туда поехать. – По-видимому, он считал, что разговор пора заканчивать.

– Конечно, я туда поеду. Спасибо за помощь.

– Не стоит благодарности.

Дрожащими руками я положил трубку на рычаг.

Дама, чьим телефоном я воспользовался, сказала мне, что, поразмыслив хорошенько, она все же решила установить на кухне еще одну двойную розетку – вот здесь, над столом, чтобы было удобнее пользоваться соковыжималкой и тостером.

Чарли, по словам Фаркуар-Томпсона чахнущая в тайской тюрьме, была моей единственной дочерью. Недавно ей стукнуло двадцать два. Был у меня и сын – тремя годами старше, но отцы сильнее привязываются к дочерям. Я любил ее без памяти и потворствовал во всем, так что – сразу после ее восемнадцатилетия, в солнечный октябрьский день – дал согласие отправить ее в Оксфорд. В тот день дыхание осени напоминало о себе легким ветерком, опавшими листьями, грибным запахом и мелкими темными сливами, и я готов признать, что чувствовал гордость: ведь мы оба: – ее мать и я – оставили школу, когда нам было по шестнадцать лет. К тому же учителя уверяли, что поступление в Оксфорд – большая удача, особенно если ты не окончила частный колледж или у тебя нет друга на Би-би-си. Светлая головушка.