"Ворон, - подумал Холин. - Прилетел..."

Между тем говорились обычные вещи.

- Место хорошее?

- Как устроился?

- Что говорят врачи?

- Ну ничего. Выглядишь ты молодцом.

- По радио слышал - там тепло.

- Еще купаться будешь.

И так далее. Хотя думали, конечно, все о другом: когда наступит время тяпнуть. У всех были немного скорбные, но внутренне удовлетворенные рожи. Что ни говори, а идея удачная. Тяпнули после смены, тяпнут сейчас, потом пойдут добавят в "столовой № 1", а дома не придерешься. "Опять глаза залил? - закричит жена. - Иди туда, где был!" - "Товарища провожал" "Какого еще товарища! Знаем мы этих товарищей! Небось с бабами хороводился!" - "У тебя вечно одни бабы на уме! - обидится хозяин дома. Помнишь, тот самый... Так вот его..." - "А разве он жив еще?" - "На курорт его... Может, и не вернется... Может, и за упокой пили".

Пока жена будет думать на тему: "Вот был человек и нет человека", можно сказать: " А ведь молодой был, здоровый. Вот и я так вдруг..." Хозяин со скорбным видом достанет бутылку, открыто, ничуть не стесняясь, поставит ее на стол, даже стуком обратив внимание: дескать, вот я какой чуткий, какое у меня чувствительное сердце, не только на поезд посадил, а и дома решил помянуть.

И жена ничего не скажет, не заругается, не стукнет кулаком по нежной, размягченной выпивкой голове мужа, а сбегает в подвал, принесет огурчиков, капустки, нальет горячего борща, вытрет руки фартуком и сама подсядет к столу, к маленькому, семидесятипятиграммовому стаканчику, похожему на больничную мензурку, что рядом с граненым стаканом хозяина как младенец; и они выпьют за упокой его, Холина, души, и хозяйка долго будет махать возле рта ладонью, а потом выпьет еще половинку и заплачет; конечно, не о нем, Холине, которого она в жизни не видела, а так, вообще... обо всех и о себе в частности, о том, как плохо, странно, противоестественно представить себя лежащей в гробу.