– Родители есть родители.

Я встал.

– Что? Пойдешь? – сказала Катя.

– Да, пора. Я, наверное, завтра опять зайду к вам. За рукописью.

– Заходи.

В прихожей я надел ботинки и куртку.

– С папой я, пожалуй, прощаться не буду, – сказал я.

– Да, не стоит, – согласилась Катя. – Ты его немного вывел из себя.

Я вышел на улицу. Холодный осенний ветер хулиганил здесь: срывал с прохожих шляпы, бился в окна домов, завывал в подворотнях. Надвинув на голову капюшон куртки, я зашагал к метро.

– Как дела? Что нового? – спросила меня мать во время ужина.

– Наполеон Бонапарт родился в одна тысяча семьсот шестьдесят девятом году на острове Корсика, – ответил я.

Так как рот у меня был набит, то получилось нечто невразумительное: «На-он бо-рт ди-у-сь в о-у-а-ка».

Мама вполне удовлетворилась таким ответом. Только сказала:

– Когда ты отучишься говорить с набитым ртом? Как маленький, ей-богу!

После чая мы смотрели телевизор. Я плюхнулся в кресло, а мама села рядом за стол с кипой контрольных работ своих учеников. На кончик носа она водрузила очки, так что поверх них могла изредка бросать взгляд на телеэкран, и стала проверять тетрадки. Иногда она зачитывала оттуда вслух наиболее замечательные перлы. Как всегда, они исходили от некого Степакова, двоечника, сидевшего второй год в седьмом классе.

– Ох, этот Степаков, – сказала мать. – Послушай, Вань: «…Крепостное крестьянство с негодованием встретило сообщение о татаро-монгольском иге…»

Она засмеялась, но я относился к этому пресловутому Степакову со скрытой симпатией и встал на его защиту.

– А что здесь неверно, собственно?

– Ну, что ты прикидываешься! – удивилась мать. – Да ты послушай… – Она еще раз процитировала Степакова.

– Ну и что? – спросил я. – По-твоему, крестьянство должно было радоваться приходу хана Батыя?

– Да нет, – начала злиться мать. – Это же просто безграмотно! Какое «сообщение»? Что за формулировка!