Прапорщик вполне резонно (для прапорщика, разумеется) выразился в том смысле, что, мол, "хюгуг си...н ики вагон гялиб", и не х..й тут права качать, сказано, наряд, значить, наряд, и вообще, отставить пи..ж, и вопиющее нарушение воинской дисциплины. Да, кстати, Ганиев, а от кого ты этих опасных сказок наслушался? Чего? От Алиева? От какого?! А, от этого.... Он чего, совсем? Так, так, подать его сюда! Подали. То есть, сам пришел.Куда ж деваться? Пришел майор, устроил мне грандиозный втык, разнос, короче, потом откричался, сел, вздохнул, и сказал: так, отложим погоны, сейчас я не майор, а ты не рядовой. Запомни, Алиев, время не то, чтоб об этом болтать, зажопят, я помочь не смогу, черт знает что пришьют, и никому ж ни хрена не докажешь. Понял? Так точно! Все, считай себя освобожденным от проведения политзанятий, ясно? А с замполитом я сам поговорю. Ты же ему на глаза старайся не попадаться. Ясно, говорю? Теперь пошел вон! Три наряда! Есть! Я отдал честь, развернулся, и строевым шагом вышел из кабинета (кабинетом это можно было назвать с большой натяжкой, ни телефона приличного, ни портрета). Значить, не кабинет. Ошибочка вышла.

А потом пришла весна, она ворвалась в казармы, в нервы, в гениталии и наши души, стало легче, шли дни, весенние дожди, и всё вроде бы нормализовалось, и мы делали зарубки на входной двери, отмечая дни, остававшиеся до дембеля, так же ходили на посты, так же таскали тушенку, которую не успел утащить зампотыл, так же.... да что повторять, всё шло своим чередом, куда оно денеться, и весенние грозы, и простыни, разорванные на подшивку, и пьянка до блевотины и последующей гауптвахты, пока не грянул мааааленький гром. А грянул он в лице Сашки. Сашка не ел три дня (почему - об этом не скажу, перебьетесь, вас не касается), вернулся, и дорвался до жирной тушенки. Руками жрал прям из банки, молол челюстями, глотал не жуя. Ну, ясное дело, брюхо не выдержало атаки со стороны жирной пищи, и засел он в уборной, как депутат в параменте, заседатель народный, туалетный, обжора ху..в.