Мне казалось, я прекрасно понимал, ради чего стоило столько бороться в тот момент, когда они много лет назад читали это письмо, охваченные таким трогательным, таким мучительным, даже нелепым крестьянским страхом перед неодолимой властью времени. Ошибка старого сапожника, как мне мнилось, заключалась в том, что он не подозревал, какой силы взрыв вызывал, поднеся спичку к запалу. Теперь же, когда я смотрю на этого добродушного парня, который, расскажи я ему все как было, сразу бы понял меня и тотчас бы возразил: "И все-таки!" - я подумал, что и они, и сапожник, и его сын, и я - все мы захвачены чем-то, что находится за пределами разума и времени. Я оцепенело пожал ему руку, еще раз поблагодарил за слова сочувствия и протянул ему ключи от кухни, как вручают победителю ключи от города. По-прежнему в полном оцепенении, я сел в дневной дублинский поезд и стал смотреть на приближающийся туннель, который ведет из-под города на свет и воздух внешнего мира. Когда поезд плавно погрузился во тьму, я поклялся, что никогда не вернусь.

С тех пор я возвращался множество раз, иногда меня влекла к себе мать, иногда - отец, а иногда - толпа каких-то неведомых, словно тени, существ, одетых в карнавальные маски; бывало, я оказывался вовсе не в том городе, где жил когда-то, но в необыкновенно прекрасном месте с огромными площадями, остроконечными порфирными зданиями и белоснежными кораблями, застывшими у одетых в мрамор набережных. Но всякий раз, кто бы ни были мои провожатые, похитители или спутники, сон кончался тем, что я иду один по узкой ночной улице, на которой освещено только одно окно, а затем внезапно загорается день, я стою в нашей старой кухне и слышу, как тот самый молодой человек непринужденно говорит: "И все ради этого?" - и тут я просыпаюсь у себя в комнате, бормочу что-то невнятное и в темноте ищу выключатель.