"Может показаться, что я здесь совсем ни к чему",-- подумал Кучум, сверля визиря пристальным взглядом. Но вслух мягко обронил:
-- Ты, как погляжу, всю жизнь только и делал, что послов принимал.
-- Каждая птица свое место в стае знает,-- ответил, как всегда, иносказательно визирь. Но Кучум заметил как дернулось его плечо, что тот обычно тщательно скрывал, как и свою хромоту, усилившуюся после ранения.
-- Смотри, как бы наши нукеры не перепились. Перед послами-то.
-- Можно подумать, пьяных они не видели. Иду,-- как равному кивнул Карача-бек и, мягко ступая, вышел из шатра.
-- Верно, скоро мне придется ему кланяться, -- плюнул в сердцах Кучум.
Еще несколько лет назад он бы самолично подпалил своему визирю пятки на костре за такой поклон. Но время меняет людей. Изменило и его. Да и после смерти Алтаная не стало у него более близкого человека, нежели Карача-бек. Близкого только по делам, но не по душе. Тягостен удел правителя...
Меж тем завыли карнаи, им вторили зурны, послышались глухие удары в нагары. Кучум привычно положил левую руку на рукоять сабли и вышел из шатра.
Зрелище, открывшееся перед ним, зачаровало даже его. Никогда прежде ханский холм не был столь богато и торжественно украшен, не слышали окрестные леса столь громкой музыки.
На всех башнях городка висели разноцветные флажки и знамена, перекрещенные длинными хвостами бунчуков. Дорога от посольских шатров до его, ханского, была устлана цветастыми восточными коврами, вдоль которых застыли две сотни отборных воинов в блистающих на солнце доспехах. Внизу мягко светились иртышские воды, а небо окаймляли узорчатые белые облака, делая картину законченной и праздничной.
Увидев своего хана, воины выхватили сабли из ножен и отсалютовали ему. Кучум в ответ взмахнул клинком и так застыл, олицетворяя собой власть и победу. Две сотни сабель ударили о стальные щиты враз, одновременно. Оглушительный звон стали о сталь обрушился на послов, вздрогнувших от неожиданности, докатился до темного ельника. Те невольно оглянулись назад, словно и в лесу скрывались воины.