8
В седьмую палату нас сначала не пустили, но мама таким голосом сказала сестре-хозяйке, что в тяжёлую для папы минуту его жена и сын должны быть с ним рядом, что сестра-хозяйка сама проводила нас к папе. А Кыша я привязал к столбику на газоне. Мы на цыпочках зашли с мамой в седьмую палату. Папа лежал в чёрно-белой полосатой пижаме у окна и печально смотрел на завитки жёлтой колонны. Одна его рука безжизненно свисала с края кровати, другой он крутил пуговицу. Сестра-хозяйка сочувственно покачала головой. В палате, кроме нас, больше никого не было. Мама молча села на стул и с большой болью стала смотреть на папу. Папа глазами сказал мне: "Здравствуй!" А маме слабо улыбнулся. Мне тоже было его жалко, и я вспомнил, как он много раз говорил нам: "Не трепите мне, пожалуйста, нервы, а то я рухну в один прекрасный момент..." И вот этот совсем не прекрасный момент наступил. Папа лежал, худой и небритый, и, улыбаясь из последних сил, смотрел то на меня, то на маму. Потом он сделал попытку присесть, но не смог и, застонав, рухнул обратно на подушки. - Ты уж лежи и не двигайся, - сказала ему мама. Но папа, к нашему удивлению, вдруг вскочил с кровати и строго спросил маму: - Что значит: "Ты уж лежи и не двигайся"? - Нам сообщили, что ты... хронически истощён, - растерянно ответила мама. - И что тебе это сказал профессор. - Кто вам сообщил? - так же строго спросил папа. - Федя. С нами ехал который, - сказал я. - Ну я ему дам жизни за передачу информации! - Папа погрозил кулаком кровати, под которой лежали какие-то верёвки и железные крючки. Я понял, что это кровать Феди. Погрозив кулаком, папа рухнул на кровать и захохотал, наверно вспомнив, с какой болью и жалостью мы с мамой на него смотрели.