-- Ни одного, праведник божий. Поглядите сами, если думаете, что я шучу.

-- Ах, я несчастный!

Я затрясся и, сложив руки, взмолился о пощаде. Тогда апостол Петр сказал:

-- Поверьте мне, господин Мартен: не стоит так близко принимать это к сердцу, а то как бы с вами удар не приключился. В конце концов вы тут ни при чем. Видите ли, я уверен, что ваши кюкюньянцы постятся положенные сорок дней в чистилище.

-- Смилуйтесь, святой Петр! Дайте мне возможность хоть повидать и утешить их.

-- Пожалуйста, голубчик... Вот, обуйте поскорей эти сандалии. Дорога туда неважная... Вот так... Теперь ступайте прямо, куда глаза глядят. Видите там, вдали, за углом? Там серебряная дверь, вся усеянная черными крестами... По правую руку... Постучитесь, вам отворят... Прощайте! Будьте здоровы и не унывайте.

Уж я шел, шел!.. Ну и дорога! Только вспомнишь, мурашки по коже бегают. Узенькая тропка, вся в колючках, усеянная сверкающими карбункулами[4] и шипящими змеями,

привела меня как раз к серебряной двери.

"Тук! Тук!"

-- Кто стучится? -- спросил голос хриплый и скорбный.

-- Кюре из Кюкюньяна!

-- Откуда? -- Из Кюкюньяна.

-- А!.. Войдите.

Я вошел. Прекрасный ангел с черными, как ночь, крыльями, в сияющих, как день, ризах, с бриллиантовым ключом на поясе, писал, скрипя пером, в большой книге, еще объемистей, чем у апостола Петра.

-- Что же вам надобно и чего вы просите? -- спросил ангел.

-- Светлый ангел господень! Не сочтите это за праздноое любопытство,--я хочу знать,есть ли у вас кюкюньянцы.

-- Кто?..

-- Кюкюньянцы, жители Кюкюньяна... Я, видите ли, их пастырь.

-- Ага, аббат Мартен! Не так ли?

-- К вашим услугам, господин ангел.

-- Значит, вы говорите, Кюкюньян... Ангел открыл и начал перелистывать свой гроссбух, слюня палец, чтобы легче было листать...

-- Кюкюньян, -- сказал он и глубоко вздохнул. -- Господин Мартен, у нас в чистилище нет никого из Кюкюньяна.