Надьку часто заносило на Ленинские горы. Ей нравилось стоять на смотровой площадке и смотреть на панораму Москвы. Москва — большая, необъятная, как планета. А Надька — песчинка. Жалкая половинка. Так хотелось составить с кем-то целое… С президентом, например. Стать первой леди. Или с Онассисом — и положить Москву в карман. Подсвеченные солнцем, плыли лиловые облака, меняя очертания.

Через год девочки поступали в институт. Нина — в архитектурный, Нэля — во ВГИК, на киноведческий, а Надька — в педагогический. У Ксении там были знакомые. Но и знакомые не смогли помочь. Надька провалилась с треском.

Надька боялась возвращаться домой и пошла к Авету. Они вместе поступали и вместе провалились. Друзья по несчастью.

Авет уговорил остаться ночевать, у него была своя комната.

Надька теряла свою невинность очень глупо — и совершенно бесплатно, и безо всякой любви. Этот Авет даже не понял, что она девственница, а утром даже не предложил чаю.

Мать Авета, закопченная армянка, зыркнула глазом. Спросила:

— Что, женилка понравилась?

Надька не знала, как ответить на этот вопрос, и сказала:

— Ну почему? Авет очень хороший юноша…

Что касается «женилки» — Надька ничего не поняла и ничего не почувствовала толком. Целоваться — и то интереснее.

Надька устремилась к подругам и сообщила сокрушительную новость. Состоялось производственное совещание.

— Просто ты не умеешь, — прокомментировала Нина. — Центр удовольствия находится в мозгу.

Надька вытаращила глаза. Она не представляла себе, как может женилка проникнуть в мозг.

Нина взяла листок бумаги, карандаш, быстро начертила раковину и эрогенные точки. И цифрами поставила: что, где и в каком порядке. Нина была сильна в теории. А может, и не только. Сие тайна, покрытая мраком. Нэля тоже не распространялась на свой счет. Подруги были тихушницы. Дружба, называется.