Дедушка навострил уши, словно полковая лошадь при первых звуках духового оркестра. Он и сам горазд складывать небольшие припевки, а потому недовольно брюзжит, когда бабушка распевает песни, которые сочинил кто-то другой. «Взгляни, как садочки оделись цветами, чтоб мы любовались своими глазами…» — соловьем разливается бабка.

— Как же, оденутся они, дожидайся, если не приложить руки, — бурчит дедушка.

— «Вон ласточка к птенчикам малым летит…» — поет бабушка чуть погодя.

— Как же, как же, поначалу ласточкам твоим спариться надо, яички покласть и высидеть, — комментирует дедушка.

Навстречу старикам движется подвода, запряженная одной лошадью, на подводе сидит крестьянин.

— А ну слазь, — говорит дед бабке, — не то еще народ скажет: «Сама с вершок, а гляди, как своего старика оседлала».

Полторусенька торопливо выбирается из тележки, даже чересчур торопливо, учитывая ее слабое здоровье. Она не хочет нанести ущерб доброму имени дедушки, она любит его, она любила его и в те далекие времена, когда он посватался к ее старшей сестре. Она тогда еще ходила в школу. Но она всякий раз непременно желала сидеть на коленях у молодого тогда еще дедушки и играть цепочкой от его часов, поэтому, когда дедушка после смерти старшей сестры Ханны сделал ей предложение, у нее от радости захватило дух.

Для дедушки бабусенька-полторусенька все еще остается той самой Ленкой, которая сидела у него на коленях, играя его цепочкой, тем ребенком, которого он время от времени должен учить уму-разуму.

Впрочем, оставим стариков тянуть дальше свою тележку, пусть их; они и сами знают, как им лучше.

А я зарываюсь в чужое, как дикий кролик — в землю. Приходит вечер, наш первый вечер в Босдоме. Мы поздно ужинаем, а за окном встает полная луна, и ее заемный свет мягко озаряет голубятню посреди двора.

В Серокамнице, когда мы ужинали, полная луна большими глазами заглядывала в маленькую плошку с салом. А здесь, чтобы потолковать с луной, я должен перейти из кухни в комнату. Дедушка рассказывает, как люди разговаривают с месяцем: пьяный мужик идет из трактира, поднимает глаза к месяцу и, ухватившись за липу, чтобы не упасть, говорит: «Эх ты, бедняга, высоко забрался, а я здорово набрался».