— До этого, может, и нет, зато у ней счета были печатные и со знаком фирмы. И белые тарелки для тортов.

— Все ложь и обман, — возражает мать. — Ты видел здесь хоть один торт, когда мы въехали?

— За войну торты вышли из моды, — не сдается отец.

— Заступайся за свою Тауершу, — говорит мать со свойственной ей несокрушимой антилогикой, — заступайся, заступайся.

Стопка картонных тарелочек для тортов хранится на чердаке рядом с отцовскими корзинами. Когда нам припадает охота, мы используем их как диски для метания и перебрасываем через крышу. Тарелочки лихо летают, но при встречном ветре они падают на крышу, словно лишние звездочки, скатившиеся с неба.

Мать тем временем продолжает уговаривать отца:

— Между протчим, мы могли бы все стать перед домом, чтобы и нас тоже сняли.

Отец навострил уши.

— Мы могли бы послать открытку дяде Стефану в Америку, чтобы показать ему, где мы есть и какие мы, — говорит мать.

Отцовское тщеславие начинает взбрыкивать. Он вспоминает про своего старшего брата, что живет в Америке, и представляет себе, как тот, оглаживая усы, произносит: «Вы только поглядите на нашего little Henry in Germany! Вот он снялся вместе с children перед домом of himself. Это ж надо!» Гордое предвкушение прокладывает путь к отцовской мошне.

— Беру! Тысячу!

После чего однажды утром в самое неподходящее время к нам с хозяйским видом заявляется колченогий Гайслер. У Гайслера при себе аппарат, с помощью которого он и за пределами нашей жизни сможет показать, как мы когда-то выглядели. Поэтому он нетерпеливо топает искривленной ногой и командует: «Живо! Живо! У меня время нет!»

Отец как раз посадил хлебы в печь, а булочнику не подобает отлучаться, когда хлеб сидит в печи. Хлебы желают, чтобы их двигали взад и вперед, то есть, выражаясь научным языком, перемещали, не то одна коврига выйдет из печи светло-желтая, а другая — черная. В душе отца профессиональная честь борется с тщеславием. Тщеславие одерживает победу.