От лошадиных боков поднимается пар. Пар будто перемешан с иголками, и эти иголки колются у меня в носу. Аммиак, объясняет мать. Но что толку? Все равно колются.

Постромки свободно лежат на лошадиных спинах, тихо позванивают, когда лошади вздыхают, и звякают громко, когда лошади встряхиваются. Лошадиные головы по самые глаза упрятаны в торбы, лошади шумно фыркают в сечку, чтобы поскорей добраться до овса. Возчики, не мешкая, плескают в торбы водой, и теперь сечку уже не отделить от овса. Бескрайние степи — пастбища былых времен — уместились в пределах одной торбы.

— Это ты сегодня так пишешь, — говорит мне мой сын, — а тогда ты об этом думал?

Я и тогда об этом думал, но никому об этом не говорил, я боялся, что меня поднимут на смех.

Как-то раз мать отца, которую мы за глаза называли Американкой, угощала меня молочным супом, а я ел очень медленно, потому что у супа был какой-то странный привкус.

— Ты чего ковыряешься?

— Какой-то суп шустрый, — ответил я, и тут на меня обрушился грубый смех Американки; и прабабка, и тетка, и работница — все они истерзали меня своим смехом.

Дело в том, что от супа пахло машинным маслом, которое накапало в молоко из центрифуги. И еще дело в том, что летом я терся около парня, который работал на молотилке, от него пахло машинным маслом, и он непременно хотел отхватить кусок от моего бутерброда с творогом, и мой сводный дедушка тогда сказал: «Ну и шустрый парень».

Я истратил много лет своей жизни, прежде чем накопил достаточно мужества, чтобы не обращать внимания на издевательский хохот глупцов и насмешки умников, прежде чем осмелился говорить и писать то, что на самом деле видел, чувствовал, думал, а не то, что я должен был видеть, чувствовать и думать.

Возчики погрузили нашу мебель в Серокамнице, отняв у нее то место, которое она занимала в старом доме. Они поставили отдельные предметы друг подле друга и друг на друга, они стиснули воздух, который раньше свободно струился между ними; они затолкали в маленький домик на колесах столы и шкафы, стулья и скамьи, и наша мебель, так мне, во всяком случае, казалось, начала задыхаться без воздуха.