— Кто станет покупать такую ерунду? — вопрошает дух противоречия, сидящий в моем отце, на что дух коммерции, сидящий в моей матери, отвечает:

— Генрих, Генрих, ты бы то взял в толк, что на одной выпечке далеко не уедешь.

Отец вспоминает своего отчима Готфрида Юришку, который, сидя за портновским столом, ухитрялся одновременно заниматься сельским хозяйством, содержать почтовую станцию и телефонную тоже, а вдобавок обильно заливал жаждущие гло́тки. Сельское хозяйство — куда как хорошо, но Тауерша распродала из-под носа у отца пашню, луг, сад и лес, принадлежавшие к пекарне, спустила, можно сказать, кожу с земли. И земля смеется. Тауерша вольна покупать, продавать и вообще распоряжаться; эти угодья она принесла в приданое, а теперь вот купила себе пекарню в небольшом городке, скорей деревне, взорвавшей свои границы, чтобы расстоянием, словно завесой, отделить свои прежние любовные похождения от предстоящих. Присутствовать при нашем переезде Тауерша не пожелала. Вместе со своим мужем, которого зовут Райнхольд, она убыла в Саксонию подготовить собственный переезд.

— Вся как есть земля вон дотуль была б моя, если б Тауерша ее не распродала, — причитает отец, — а нынче шаг шагни со двора — и очутишься на чужой земле.

Ох уж эта Тауерша, Тауерша! Она приходится родной сестрой дяде Эрнсту.

— Наградил господь родственницей, — говорит мать.

Отец идет к дяде Эрнсту, который и сосватал ему усадьбу своей чахоточной сестры.

— Ты, помнится, сказывал, при пекарне идет пашня и луг и даже кусок пустоши?

Дядя Эрнст вне себя от удивления. Значит, его сестра все это распродала?

— Ох, стыдобушка-то какая, ну и стыдобушка, — говорит он. За дядиным лбом ворочаются мысли, превращаясь в поступки. Это лоб доисторического человека, клин черных волос доходит почти до переносицы, как бы рассекая его пополам.