Вожди негритянских племен как знак своего достоинства носят при себе дубинки либо палицы; дядя в доказательство своей зажиточности носит сигару. Он сует ее в рот, прикусывает, и сигара встает торчком, прямо до дядиных бровей, но малость погодя она, замусоленная, будто детская соска, свисает из уголка рта и не подает больше никаких признаков подобающего ей горения. Дома дядя не курит.

— При евоной-то землице ему курево не по карману, — говорит дедушка.

Дядя возникает из синевы полевого вечера, и мы дружно его приветствуем.

— Доброго вечера, дядя Эрнст.

— Вам также! — Дядя воздерживается называть нас по имени, он нас покамест путает.

— Дядя Эрнст! А у тебя сигара погасла!

— Охти мне! — Дядя вынимает сигару изо рта и, держа ее в левой руке, зажигает на почтительном расстоянии от своего лица спичкой, все равно как сосновую лучину.

— Зараз видать, какой он куряка, пыхтеть он горазд, и вся недолга, — говорит дедушка.

— Ты к нам в гости, дядя Эрнст?

— Ага-ага, не-а, — отвечает дядя Эрнст.

Если упорно о чем-нибудь думать, мысли постепенно сгущаются до такой степени, что становятся видимыми. Кто о чем-нибудь думает, тот думает, что это он только думает, а другие ничего не знают, но приходит день, когда продуманное становится видно всему свету как действие или предмет.

Вильмко Краутциг каждый день отмахивал по семь километров на работу от Малой Лойи до шахты Конрад, что позади Босдома. Вот заведу я себе лисапед! — думал он. Куплю лисапед, дайте только срок. (У нас не говорят велосипед.) Вильмко приходит к нам в лавку выпить пива и вдруг изрекает: «А я себе лисапед куплю!» Но от одних разговоров еще не появится лисапед, который можно потрогать руками. И вот в один жаркий летний день Вильмко подъезжает к лавке на неслыханно шикарной штуковине, иными словами, на велосипеде с деревянным ободом и резиновой камерой.

— Ты что, уже спятил или только собираешься? На кой ляд тебе эдакий роскошный драндулет? — наперебой любопытствуют остальные.