Каждую четвертую среду игроки собираются у нас. В этот день мы должны как следует умыться, причесываться незачем — мы все острижены наголо. Еще мы должны в восемь вечера подать руку каждому гостю, пожелать спокойной ночи и лечь в постель, но мой брат Хайньяк говорит: «Черта с два я им буду говорить спокойной ночи». Хайньяк у нас ложится в семь.

Своими нежными ручками мать сумела упорядочить наши отношения с Румпошем, потому что она знает толк в благородных манерах. Мать у нас превосходная женщина, но деревенская молва отводит ей лишь четвертое место по благородству. Первая по благородству — жена барона.

Баронесса пришла в лавку за покупками. Мой братец Хайньяк сидит на пороге, ловит муравьев и заставляет их лезть в трещину.

— Что ты делаешь, детка? — спрашивает баронесса сладким голосом.

— Не засти свет, старая мыша!

У нас к мыши приделывают хвостик из «а», по логике речи, человек, который говорит мышь, должен бы также говорить грушь и слив.

Войдя в лавку, баронесса жалуется, но мать берет сына под защиту:

— Ему ж только три года, госпожа баронесса. Перед ним еще вся жизнь за вычетом трех лет. Он еще подхватывает все, что ни услышит, госпожа баронесса.

— Вот как? — баронесса поджимает губы и задирает нос. Она пришла купить корицы. Мать протягивает ей пакетик. Нет, баронесса, оказывается, хочет не молотую, а в палочках. Мать достает из банки связку палочек. Нет, баронесса не желает брать корицу, которую мать трогала своими руками.

Мать протягивает баронессе открытую банку.

— Пожалуйста, госпожа баронесса, извольте выбирать, — говорит мать с вымученной любезностью.

Нет, оказывается, и это не годится. Невидимые бактерии могли переползти с материных рук на все палочки.