Из фургона вынимают кухонный шкаф, скамью для ведер с подставкой для чугунов, полку для чашек, запечную скамью, после чего из тьмы извлекут детский стульчик с круглым отверстием в сиденье и ночным горшком в ящике.

— Здорово устроились, — высказывается по этому поводу мужебаба Паулина, — не надо зимой бегать на двор до ветру.

И наконец взорам является качалка, которую дала нам на подержание мать отца, прозванная Американкой. Качалка семь раз пересекла Атлантический океан и до самых полозьев овеяна ароматом дальних странствий. Деревенские жители затевают спор относительно ее назначения. Одни считают, что это такие санки с высоким сиденьем, другие — что это такая приступочка, на которой можно сидеть и дожидаться, покуда из откинутой простокваши не стечет вся сыворотка.

— Это никак все ваше? — спрашивает меня Паулина.

Бабушка слышит ее слова и спешит мне на помощь.

— А то еще чьейное, как не наше?

— Тут говорили, у вас и постелей-то нет, так прямо сподним и накрываетесь.

— А как же его звать, кто так говорил?

— Зовут зовуткой, величают уткой.

Но бабусенька-полторусенька знает, как выведывать то, что ей хочется выведать.

— Ах, сподним, значит, накрываемся? Да я тебя за брехню упеку, коли ежели ты не скажешь, как его звать.

— Ну так и быть, половину я тебе скажу, — гудит Паулина, — а уж до второй сама дотумкайся.

— Ну, — не отстает бабусенька, — ну?

— Это одна баба, она, говорят, богу так молится: «Господи, пошли мне такого мужика, чтобы в постели за двоих тянул». Вот и смекай, какая такая баба.

Бабусенька-полторусенька сплевывает. Она не терпит двусмысленностей. Но клевета, распускаемая какой-то похотливой бабой, становится для нее делом, которое надлежит расследовать; не зря же мы впоследствии наградим ее прозвищем «Детектив Кашвалла». Уже к вечеру Кашвалле удается выяснить, какая женщина нас оклеветала. Это жена нашего предшественника по фамилии Тауер. Она пока живет в одной из комнат на втором этаже, а сын у нее — тот самый Владичек, который швырял фунтики с медом.