Председатель поручкался с Гаврилой и сразу как обухом по затылку:

— Ну, признавайся, дед, хлеб есть?

— А ты думал как, духом святым кормимся?

— Ты не язви, говори толком, где хлеб?

— В амбаре, само собой.

— Веди.

— Дозволь узнать, какое вы имеете касательство к мому хлебу?

Рослый, белокурый, по виду начальник, постукивая на морозе каблуками, сказал:

— Излишки забираем в пользу государства. Продразверстка, слыхал, отец?

— А ежели я не дам? — прохрипел Гаврила, набухая злобой.

— Не дашь? — Сами возьмем!..

Пошептались с председателем, полезли по закромам, в очищенную смугло-золотую пшеницу накидали с сапог снежных ошлепок. Белокурый закуривая решил:

— Оставить на семена, на прокорм, остальное забрать, — оценивающим хозяйским взглядом прикинул количество хлеба и повернулся к Гавриле.

— Сколько десятин будешь сеять?

— Чортову лысину засею!.. — засипел Гаврила, кашляя и судорожно кривляясь. — Берите, проклятые!.. Грабьте!.. Все ваше!..

— Што ты осатанел, што ли, остепенись, дед Гаврила!.. — упрашивал председатель, махая на Гаврилу варежкой.

— Давитесь чужим добром!.. Лопайте!..

Белокурый собрал с усины оттаявшую сосульку, искоса умным насмешливым глазом кольнул Гаврилу, сказал с спокойной улыбкой:

— Ты, отец, не прыгай! Криком не поможешь. Что ты визжишь, аль на хвост тебе наступили? — и, хмуря брови, резко переломил голос:

— Языком не трепи!.. Коли длинный он у тебя — привяжи к зубу!.. За агитацию… — не договорив, хлопнул ладонью по желтой кобуре, перекосившей пояс, и уже мягче сказал:

— Сегодня же свези на ссыппункт!

Не то, чтобы испугался старик, а от голоса уверенного и четкого обмяк, понял, что в самом деле криком тут не пособишь. Махнул рукой и пошел к крыльцу. До половины двора не дошел — дрогнул от окрика дико хриплого: