Она старалась подчеркнуть недостатки квартиры, а не ее достоинства, словно она вовсе не была заинтересована в том, чтобы ее сдать. «Конечно, заметили», — сказала я, а Эйнсли промолчала. Мы заранее договорились, что переговоры буду вести я; Эйнсли надлежало сидеть молча и изображать невинное дитя: она это умеет, когда захочет: у нее розовая детская мордочка, круглый носик и большие голубые глаза, которые она умеет делать круглыми, как шарики для пинг-понга. Я даже убедила ее надеть перчатки. «Нижняя дама» покачала головой и сказала: «Если бы не ребенок, я бы продала дом. Но я хочу, чтобы ребенок вырос в хорошем районе».

Я ответила, что вполне понимаю ее, а она сказала, что район, конечно, сильно деградировал: некоторые особняки оказались слишком дорогими для их владельцев и были проданы иммигрантам (тут она поджала губы), а те превратили особняки в доходные дома. «На нашей улице до этого пока не дошло, — сказала она, — и я всегда говорю ребенку, по каким улицам надо ходить».

Я сказала, что, по-моему, это очень разумно. Пока мы не подписали контракт, у меня было впечатление, что поладить с хозяйкой будет нетрудно. Плата была небольшая, автобусная остановка — совсем рядом; для нашего города эта квартира казалась просто находкой.

— К тому же, — сказала я Эйнсли, — вполне естественно, что они беспокоятся, чувствуя запах дыма. Что если дом сгорит? А обо всем остальном она даже не упомянула.

— О чем это «остальном»? — вскинулась Эйнсли. — Мы ничего такого не делаем.

— Ну, положим, — сказала я.

«Нижняя дама», конечно, поглядывает на то, что́ мы несем к себе наверх из магазина, и наверняка пересчитывает бутылки, хотя я всегда стараюсь засовывать их поглубже. В сущности, она нам ничего не запрещала — для такой благородной дамы это было бы слишком вульгарно, — но в результате у меня создалось ощущение, что нам запрещается решительно все.

— Иногда ночью, — заметила Эйнсли, глядя на подходивший автобус, — я слышу, как эта крыса скребется под полом.