Лев Николаевич же, по-видимому, к своей известности относился более серьезно, чем старцы, он посидел день в номере, позлился, а потом, так ни с кем и не встретившись, уехал.

Странная история. Какая разница, кто к кому “придет”? Может быть, если бы они гордыне графа потрафили, ему бы стало за нее неловко. Я слышал, что такие вещи практиковали мусульманские суфии. Приходит, например, неофит, а Учитель ему - руку целует. Спасибо, что пришли. У человека сразу крышу и срывает. Некоторые плачут… Хотя, может, дело было в том, что Толстой к тому времени был уже отлучен от Церкви, не знаю.

Тоже милая подробность, ничего не скажешь. Л.Н. Толстой был отлучен от Церкви. Как это может быть?! И только недавно это “отлучение” вроде отменили. Так я читал, во всяком случае.

Впрочем, слезы в истории отношений Толстого и обители были, но в самом финале, когда он пытался уйти из Ясной Поляны. Это я уже прочитал у Бунина. Лев Николаевич приехал в обитель и сразу пошел к своему знакомому старцу, отцу Иосифу. Тот вышел ему навстречу со словами “Брат мой!..”. По словам Бунина, Лев Николаевич заплакал.

Мне очень понравилась монастырская книжная и иконная лавка, и продавец там был очень симпатичный - мужчина-монах лет 35-36, с каким-то очень умным и сильным лицом. Мне понравилось, что когда он рассказывал про образки, которые продавались в лавке, я пошутил про какую-то икону, которая отвечала за достаток в доме, что, мол, вот ее давайте, а он, вместо того чтобы поджать губы, как иногда это делают нынешние священники в ответ на “мирские” шутки, как-то хорошо улыбнулся и сказал:

- Хорошо…

В лавке было много всяких церковных книжек, и мы даже купили несколько и несколько образов, часть из них у меня теперь дома стоят, один я отдал бывшей жене, один - няне своей (она у меня верующая), а одну большую книжку, жизнеописание старца-основателя монастыря, мне потом подарили в монастырском издательском отделе, где у моего приятеля был знакомый.