– Хорошо, Саша, спасибо, – сказал я наконец. – Думаю, ты подходишь. Я еще поработаю с результатами, а завтра вышлю Алле Сергеевне рекомендацию.

Я проводил Сашу до выхода, попрощался. Вернувшись в кабинет, сразу же занялся изысканиями.

Через три дня я уже все знал. Абсолютно все. Вплоть до номера грузовика и фамилии терапевта по лечебной физкультуре, который четыре года назад приводил в порядок Сашину ногу. Я знал как точно, в медицинских терминах, называются первая и вторая операции, сколько дали водителю…

Я не знал только одного. Почему Саша считает себя уродиной? По отзывам врачей нога срослась нормально. Бегать, как раньше, Саша, конечно, уже не могла, но физиотерапевт свою работу сделал – связки и сухожилия заработали как новенькие. В истории болезни написано четко:

«остаточной хромоты не наблюдается». Внешних последствий никаких, разве что несколько небольших шрамиков, легко прикрываемых первым же загаром.

Так в чем дело?

Вечером того же дня я решился позвонить Сашиной маме. Представился вузовским психологом, разговорил, благо это оказалось несложно, и…

Саша ненавидела себя. Буквально. Те страшные три года, сначала в коляске, потом на костылях с ужасным фиксатором на голени, похожим на сосущее кровь инопланетное чудовище. Потом Саша заново училась ходить. Сначала с помощью ходунка… Было больно. Зверски больно. Я получил те три спрессованных года разом – одной эмоциональной вспышкой. В кабинете у Аллы Сергеевны.

По-моему, они для Саши так и не кончились.

Внутренним взором она продолжала видеть изувеченную ногу, худую, в перекрестье шрамов.

На голени все еще пил кровь фиксатор.

Внешне нога зажила. Только Саша в это так и не поверила. Со стороны она на себя посмотреть не могла. А изнутри она казалась себе уродиной.