– Это был большой лев Мемсаиб? – спросил я, почувствовав на десне восхитительное острое пощипывание табака.

– Хапана, – ответил он. Это означало абсолютное отрицание.

– Ты уверен? – спросил я.

– Уверен, – сказал он по-английски.

– Куда же он девался?

– Кто знает?

Услышав наши голоса, проснулся повар, а за ним и все, кто постарше и у кого чуткий сон.

– Дай нам чаю, – сказал я Муэнди и поздоровался с ним и со всеми, кто проснулся.

– Мы с тобой пойдем и проверим, где лев пересек проложенную машиной колею, – сказал я Нгуи.

– Я сам пойду, – сказал Нгуи. – Вы можете одеваться.

– Сначала выпей чай.

– Не стоит. Чай потом. Это молодой лев.

– Принеси завтрак, – сказал я повару. Он встал в веселом расположении духа и подмигнул мне.

– Пига симба, – сказал он, – мы приготовим льва на ужин.

Кэйти стоял возле костра и улыбался своей кривой, вялой, скептической улыбкой. Он сворачивал чалму в темноте и забыл подоткнуть один конец. Глаза его тоже выражали сомнение. В них не было ни тени предчувствия серьезной охоты на льва.

– Хапана симба кубва сана, – сказал Кэйти. И взгляд его был насмешливым и уверенным. Он твердо знал – это не тот крупный лев, которого мы слышали раньше. «Анаке», – пошутил он. На языке камба это означало – лев достаточно взрослый, чтобы стать воином, жениться и иметь детей, но слишком молод, чтобы пить пиво. Шутка эта, да еще сказанная на камба, была признаком дружеского расположения, тем более в такую рань, когда дружелюбие отличается весьма низкой температурой…

Нгуи отправился осмотреть колею, проложенную охотничьей машиной по свежей траве. Он шел имитируя надменный строевой шаг, которому некогда обучился на службе в Королевских африканских стрелках. Он вовсе не хотел подчеркнуть свое презрение к кому-либо. Просто это было его естественное отношение к бессмысленному поручению, данному к тому же в столь раннее время суток.