- Вот зачем он это сделал? - произнес в тяжелой задумчивости Веня Ручкин. - Поди пойми...

- А зачем он в восьмидесятом году выкрасил своей корове зеленкой хвост?

- Погодите, товарищи: еще окажется, что он в канистру булыжников натолкал...

- Нет, это вряд ли. Это будет даже для Измайлова перебор.

- А если в канистре все-таки бражка, - е-мое, ребята, это ж неделю пить!

- Ну, неделю не неделю, а на завтра заботы нет.

Угодников сказал:

- Не берите в голову, мужики. Послезавтра, если что, я еще раз Богу помолюсь, и, глядишь, опять совершится чудо.

- Я пятьдесят два года существую в этой стране и, кроме налога на яблони, что-то не упомню других чудес.

- А по-моему, у нас кругом сплошная таинственность и прочее волшебство. Вот, предположим, наша бригада который год собирает по десять центнеров зерновых, и ничего, стоит Россия, - разве это не чудеса?!

Тем временем Веня Ручкин спустил канистру на землю, с некоторым усилием открыл крышку, и воздух сразу наполнился хлебно-пьянящим духом.

- Бражка! - ласково сказал цыган Есенин, и лицо его расцвело. - Я, ребята, обожаю бражку, хотите верьте, хотите нет. От водки все-таки дуреешь, а бражка как-то скрашивает, окрыляет... одним словом, правильное питье.

Тут подоспела тетка Раиса с вареной картошкой, кислой капустой, солеными груздями, пирогами с рыбой и поминальным гороховым киселем. Мужики левой стороны расселись вокруг канистры и начали пировать. Бражка вообще не сразу сказывается на рассудке, и поэтому первое время развивался худо-бедно содержательный разговор. Впрочем, уже после третьей кружки заметно ослабли причинно-следственные связи и как-то взялись патинкой голоса.

- Я интересуюсь, а чего пьем?

- Не чего, а по какому поводу. Сегодня пьем благодаря безвременной кончине Ивана Измайлова, который, если по правде, был заноза и паразит.

- Каждый день у нас, товарищи, праздник, - вот это жизнь!