Но ни у кого, кроме Ника и меня, нет ключей от моей квартиры. Никто другой не мог впустить эту женщину и убить её. Никто больше не знает, где спрятано оружие: под свитерами в нижнем ящике комода. Никто в мире, кроме Ника и меня.

Но ведь невозможно, чтобы он был виновником этого ужаса.

В конечном счете наш парень столь прямолинеен и последователен, что даже друзья над ним подтрунивают. Естественно, уважительно. Он несколько выше их, более широк в кости и абсолютно уверен в себе. Что больше всего их впечатляет, как я часто замечал, так это его способность не терять хладнокровия. Когда их голоса переходят на крик, его голос становится тише, заставляя прислушаться. И если возникает потасовка, они знают, что в боксе, так же как и в карате, или чем то другом, он способен разделать их под орех, и причем с милой улыбкой на лице.

И он всегда откровенен со мной. Чист, как золото. Никогда не возникает нужды загонять его в угол, чтобы добиться ответа на вопрос. Я уже не помню даже, когда он спросил меня:

- У тебя нет проблем со мной из-за этих историй с наркотиками?

Он знает, что я ему не солгу. Откровенность - не единственное чувство между нами.

- Иногда, - сознаюсь я. - Говорят о стольких вещах... Я был бы плохим отцом, если бы не предвидел подобных ситуаций.

- Значит, я не доставляю хлопот.

- Ты пробовал?

- Травку. Два или три раза. Я в ней не нуждаюсь.

Я прилагаю немало усилий, чтобы пойти дальше, задать нужный вопрос:

- А насчет секса? Гетеро или гомо?

Он несколько мрачнеет.

- Ты спрашиваешь из-за моих длинных волос...

- Не говори глупостей, Ник. Но сейчас многие сирены поют, что нет ничего лучше голубой любви.

Он преображается.

- Сирены - женщины, папа. С какой стати им вещать об этом?

Я не смог не рассмеяться.

- Очень забавно. Но ты не ответил на вопрос.