- Я никогда и не под каким видом не признаю себя виновным, Гольд! И почему это вы как в "Алисе в стране чудес" все ставите с ног на голову? Начинаете с приговора, а затем уже устраиваете процесс? Черт побери! Если вы мне опять представите...

- Хаббен! Я уладил с присяжными заседателями. Если Николас не в их числе, то и вам следует вести себя корректно. Если вы хоть раз устроите сцену, все будет кончено. Парень тотчас займет пустующее кресло и услышит все. Вы этого хотите?

- Нет! Ни под каким видом!

- Итак, вы будете вести себя спокойно? Вы сохраните самообладание в любой ситуации?

- В любой ситуации? Даже будучи осужденным за преступление, которого не совершал? И вы хотите сказать, что это выбор?

- Да или нет, Хаббен.

Я выждал, чтобы волны паники перестали накатываться одна за другой, и глубоко вздохнул.

- Согласен, - выдавил я наконец. - Я не хочу, чтобы малыш был здесь. И хорошенько запомните, - продолжил я, повернувшись в сторону Джоан, надевшей маску святой невинности, - что я узнаю, кто виноват, если до него что-либо дойдет.

- Я постараюсь не забыть этого, - ответил Гольд с глубочайшим пренебрежением и повернулся к лекарю. - Отлично. Я полагаю, мы готовы.

Эрнст указал на мою мать.

- Мадам? Вы не хотели бы начать?

Она поднялась, достала из сумочки огромный, как почтовый бланк, платок и деликатно вытерла глаза.

- Мадам, прошу вас.

- Ну что же... Я родилась и воспитывалась в своем горячо любимом и обожаемом старинном городишке Огаста в Джорджии, - сказала она с подчеркнутым акцентом южанки, которым пользовалась только в разговорах с пархатыми янки. - Я потомок длинной ветви праведных пастырей и людей политики, объединенных верой в Христа.