Полдня он объедал лесной малинник, готовый задушить медведя-конкурента, если тот появится, голыми руками. На третий день съел сыроежку и о пограничниках стал уже мечтать. Мечтал о спасительном окрике: «Стой! Кто идет?», мечтал об автомате, упертом между лопаток, о допросе в теплом сухом помещении, об объедках с солдатской кухню, о решетке на окне и спокойном сне под крышей не чистых нарах.

Потом он стал мечтать о лагере. Страх перед пенитенциарной системой, по мере того, как он дни и ночи волокся сквозь буреломы, изводясь от голода, страха, сырости, комаров, сменился горячим желанием сесть. Выявлялись очевидные преимущества: трехразовое питание, спальное помещение, одежда-обувь по сезону, восьмичасовой рабочий день в обществе других людей, и досрочный выхода на свободу с чистой совестью за примерное поведение. А может, еще и не посадят…

Он сбился со счета времени, часы стали от дождевой влаги, спички давно кончились, он ел ягоды и сыроежки и шел, шел, шел.

Велика страна моя родная!

Маркычев измерил этот размах собственными ногами, пока однажды не различил обостренным лесным слухом далекое тырканье трактора. Он вскинулся и почти побежал!

На маленьком поле чего-то пахал колхозный трактор!

– А-а-а! – закричал Маркычев и бросился к нему, приветственно маша руками. – Друг! Дорогой! Здорово! Ура!!!

Здоровый белявый тракторист в чистом комбинезоне посмотрел на него и сказал:

– Терве!

– Пожрать нет? – завопил Маркычев. – Заблудился я!

– Антекси? – спросил тракторист сквозь треск трактора.

"Слыхал я, – рассказывал Маркычев, – что в этой Карело-Финской АССР местный народ, но чтоб они уж вообще по-русски ни бельмеса…