Так вот, Нана-Дождеокая, у того человека, что создавал идолов и делал слепки с голов умерших, навсегда оставляя застывшими очертания их лиц под податливым воском, руки были трижды золотые!..

Да, Нана-Дождеокая, создатель идолов и хранитель черепов сбежал от людей с кожей белых гусениц — тогда как раз и подожгли город — и скрылся на самой неприступной из вершин, там, где земля становилась небом!

Да, Нана-Дождеокая, сотворявшего богов, ими же потом в бога и превращенного, звали Амбьястро — не руки у него были, а звезды!

Да, Нана-Дождеокая, Амбьястро ушел от людей с кожей белых гусениц и поселился на горе, на самой высокой ее вершине; его не испугали ни отдаленность убежища, ни бесконечное одиночество среди камней да ястребов — он привык жить уединенно, не показываясь никому, пока создавал священные образы, идолов из дерева хунсии

И вот, Нана-Дождеокая, нарушив свой обет ваять из камня, и только из камня, пока длится его изгнание, Амбьястро вздумал выточить в своей курительной трубке группу резвящихся обезьянок, сцепившихся хвостами и с поднятыми вверх лапами, — словно они ловили дым, а на толстом стволе помарросы

Да, Нана-Дождеокая!

Едва наступил рассвет — выпуклые звезды и слабые отблески зари, — как Амбьястро принимался долбить полый ствол помарросы, стремясь передать движение — в этом ведь и заключается смысл ваяния, — движение ягуара, союзника света в смертельной схватке с ночью, змеей нескончаемой; и грохот оглашал окрестности, как это случалось всегда, когда он приступал к работе с появлением драгоценного камня утренней звезды.

Восславив утреннюю звезду, воздав хвалу миру, зазеленевшему, едва исчезали видения ночи (… никому не ведомы их пути, и они больше не вернутся…), он начинал собирать сухие деревянные щепки, и от искры, высеченной кремнем, рождался некто, уничтожавший самого себя столь быстро, что Амбьястро никак не удавалось запечатлеть его образ — образ попугая, танцующего в пламени.