– Не брат ты нам, – отозвался со своего места старейшина братчины купец Яков Селиваныч, седой как лунь старик. – Проваливай отсель! Не звали мы тебя!

– Отец мой покойный сорок лет в братчине вашей состоял, – сдвинув брови, промолвил Василий. – Коль забыли вы, отцы, так я вам о том напомню. По уставу вашему я, как наследник отца своего, его место средь вас занимать должен.

– Давно помер родитель твой, Васенька, – мягким голоском заговорил помошник старейшины корабельщик Гремислав. – С той поры устав наш поменялся. Теперь не родство важно, а мнение большинства. Большинство же из нас не хотят тебя видеть в нашей братчине. Сам ты виноват, братец. Обильно ты посеял в свое время семена неприязни к себе, и вот взошли те семена!

– Я готов заплатить серебром всем и каждому! – вызывающе воскликнул Василий.

Среди купцов прокатился смех.

– Иль бедны мы, по-твоему? – прозвучал чей-то насмешливый голос.

– Лучше купи ума на свое серебро! – пробасил кто-то с дальнего конца стола.

– Да и что ты можешь, кроме как чужих жен соблазнять? – язвительно выкрикнул купец Нифонт.

У Василия сжались кулаки.

– А ты выдь-ка сюда, крикун, и убедишься, на что я еще гожусь, – угрожающе произнес он, впившись глазами в Нифонта, который сразу примолк.

Потаня тихонько ткнул Василия в бок и прошептал:

– Огонь маслом не гасят! Не дерзостью бери, а смирением.

Не привык Василий смиряться и унижаться не любил, а потому он повернулся и зашагал прочь. Друзья последовали за ним.

Оказавшись на людной улице, Василий преобразился, будто вышел из темноты на свет. Что он забыл среди этих скупцов и тугодумов? Разве не дорожил он всегда своей волей, чтобы по собственному почину отрекаться от нее ради какого-то устава безмозглых старых пней!