Старая Ужина пришла к Баймагану и сказала:

- Муж меня прогнал, а я стара… Помнишь, как ты обещал приютить меня, если женишься на Гольдзейн?..

- Я этого не говорил, старая кляча!.. - закричал Баймаган. - Это все ты сама придумала…

Баймагану было совестно за свою ложь, и он еще сильнее рассердился.

- Не наше дело судить вас с отцом, - ответила матери Гольдзейн, потакавшая мужу. - Мы не желаем ни с кем ссориться, а живите себе, как знаете.

Ничего не сказала старая Ужина и ушла. Ее приютил в своем рваном коше Урмугуз.

- Мне уж заодно вас, стариков, кормить, - проговорил он, - вон Газиз живет, живи и ты.

Тесно было в коше Урмугуза, но Макен нашла уголок для старухи, совсем убитой горем. Это взбесило Баймагана.

- Вот нашлись богачи! - ругался он. - Всех полоумных старух да стариков не накормишь.

- Урмугуз, видно, богаче нас с тобой, - прибавила Гольдзейн. - Недаром он столько лет служил у отца, а теперь служит у тебя. Видно, ему выгодно, если может кормить чужих людей.

Баймаган сильно рассердился на Урмугуза, но до поры до времени затаил в своем сердце эту злобу. Урмугуз нарочно взял к себе Ужину, чтобы постоянно колоть ею глаза и ему, и Гольдзейн, и старому Хайбибуле.

- Урмугуз глуп, - шептала Гольдзейн, ласкаясь к мужу, - а это придумала Макен… О, это хитрая и злая женщина!

VII

Киргизская степь была так же хороша, как десять лет назад, так же весной она покрывалась цветами и ковылем, тот же играл по ней степной ветер, а зимой волком завывали снежные метели; голубое небо так же высоко поднималось над ней, так же паслись по ней косяки киргизских лошадей, а Гольдзейн позванивала своим серебром.