Остальные идут домой, и меня они не забыли. Вскоре распахнется дверь, и они войдут. Ни слова не говоря, и председатель, юрисконсульт, двое судей, побледнев, подскочат…

— Введите свидетельницу Еву Шадовс!

Ева! Ты здесь?

Неужели это Ева?

Да, Ева, в этом не было никакого сомнения, как и в том, что я Свен. Мы узнали друг друга по глазам. Всего прочего — маленьких округлостей, известных только нам интимных живых тайн, которые мы впитывали глазами, губами, видящими руками — всего этого больше не существовало; оставались только глаза с их страхом, с надеждой, что мы — это все еще мы.

Как может столь многое исчезнуть за столь малый срок — несколько дней?

— Вы знаете этого человека, Ева Шадовс, не так ли?

Выражение «масленая улыбка» я терпеть не могу. Оно всегда казалось мне грубым, вульгарным, манерным, но для выражения лица обвинителя другого не существует — то была масленая улыбка.

— Да.

Голос Евы был еле слышен. Зашелестела какая-то бумага, и этот звук привел нас всех в раздражение.

— Где вы познакомились с ним?

— В Кельне, во время воздушной тревоги.

Да, так оно и было.

— Он сказал вам, что дезертировал?

— Нет.

Надменное молчание была для Евы невыносимым, и она, запинаясь, продолжила:

— Как будто бы нет.

— Думайте, как следует, что говорите, фройляйн. Полагаю, вы знаете, что давать ложные показания в суде — дело очень серьезное.