Они были знакомы с тех времен, когда Игорь еще носил истертые джинсы и брился раза два в неделю, а Чащин бродил по Москве с “Джипсоном” на плече, ломился в клубы, упрашивал выпустить на сцену… Игорь был музыкальным обозревателем, работал в журнале “Развлечения столицы”, а Чащин считал себя рок-музыкантом. Игоря тогда называли Игги, а

Чащина – Дэнвер.

Игорю Чащин был обязан устройством нескольких своих выступлений, публикацией анонсов этих выступлений в “Развлечениях…” и даже одной статейкой о нем, “Денисе (Дэнвере) Чащине – ярком представителе сибирского бард-панк-рока”. Игорю он был обязан и тем, что стал таким, каким был сейчас…

День, когда все изменилось, запомнился подробно, в деталях. После этого пошли почти сплошь ровные, одноцветно-благополучные, среди которых, конечно, случались редкие вспышки, но их уже невозможно было датировать, выстроить по порядку. А тот день получился страшным, переломным, нереально длинным. Утром Денис был уверен, что гибнет, искал спасения и не находил, а днем понял, что начинает жизнь по новой.

Утром его выгнали с вписки – из отличной двухкомнатной квартиры в свежем доме в Братееве. Он жил там уже около месяца – у него была своя кровать с подушкой, простыней и одеялом, в ванной на полочке лежала его зубная щетка, а на кухне – походная алюминиевая миска. Он привык к хозяину этой квартиры, шестнадцатилетнему пареньку, фанату сибирского рока, у которого даже погоняло было Сиба, так мечтал съездить в Сибирь. И Дениса он поселил, кажется, затем, чтобы в любое время дня и ночи слушать рассказы о героических концертах

“Гражданской Обороны” в общагах НГУ, о Янке Дягилевой, панковской коммуне в красноярском Академгородке, радикалах из Иркутска, крейзерах с Кузбасса…

Они зажили почти как родственники, размеренно, упорядоченно, без шумных пьянок и многосуточной тусни. Днем читали, смотрели телевизор, Денис учил Сибу играть на гитаре, а ближе к вечеру ехали в один из клубов. Ночью или утром (как получится) возвращались.