Ей так и не удалось свыкнуться с мыслью, что она дала начало этому стаду: более тридцати голов. Глядя на них, она не могла даже сказать: "Я этого не хотела". Напротив, она этого хотела, сознательно, умышленно: это было делом всей ее жизни. Тем не менее не поддавалось разумению, как такая безумная любовь, такая нежность, чувственность и страсть могли привести к появлению этих бесцветных и чопорных персонажей. Поистине это было невероятно и довольно обременительно. Это бросало тень сомнения на любовь, дискредитировало ее. "Вот было бы замечательно, если бы можно было им все рассказать, - подумала она, маленькими глотками потягивая чай и иронично наблюдая за ними. - Вот было бы забавно увидеть смятение и ужас на их самоуверенных лицах. Несколько слов хватило бы, чтобы их мир - такой комфортабельный - обрушился вдруг на их благородные головы". Как это было заманчиво! Но не боязнь скандала сдерживала ее. Она вздрогнула и крепче стянула на плечах индийскую шаль. Ей было приятно ощущать легкое и теплое прикосновение кашемира у себя на шее. Ей казалось, что жизнь ее испокон веков была не чем иным, как непрерывной сменой шалей - сотни и сотни шерстяных и шелковых объятий. Кашемировые шали" в частности, могли быть очень нежными.

Она вдруг заметила, что Перси говорит с ней. Он стоял рядом с чашкой чая в руках, в окружении одобряющих и сдержанно веселых лиц. У Перси был необычайный талант к штампам: ему даже в банальности удавалось достигать величия, иногда превращавшего его речи в своего рода великолепный вызов оригинальности.

- Такая благородная жизнь, - говорил он. - Этой грубой и вульгарной эпохе следует знать о ней, чтобы озариться ее светом. Моя дорогая Диана, с одобрения ваших близких - я бы даже сказал, по их настоятельной просьбе я, по случаю вашего дня рождения, прошу вас разрешить мне написать вашу биографию.

"Да уж, веселенькая получилась бы история", - подумала она по-французски.