Становишься настоящим Буддой. Истины озаряли меня одна за другой. Я узнал правду о моем шурине: Герман воспользовался первой же возможностью, чтобы сбежать от Реджин. Она ему до смерти надоела. Я узнал правду о мистере Малдуне: пренебрежительно обращаясь со мной, он тем самым проявлял пренебрежение к моему отцу, хотя тот уже сорок лет был его клиентом. Отец Эннид заслуживал хорошей взбучки. А мой отец? Он был совсем другим. Он был не только не такой, как мистер Малдун, но и совсем не такой, как я. Всегда одинаковый, всегда трудолюбивый, всегда сосредоточенный на своей работе, всегда уверенный, что я его люблю. Но если я делал что-то не так, как он хотел, тогда он твердо давал это понять. Сам же я и пары дней не бываю одинаковым. На «Джоне Лондоне» мы с Бэйквеллом пережили такие часы, когда нас выворачивало наизнанку, выкручивало, мы распадались на части и снова оживали. Мы вопросительно глядели друг на друга: «Это ты?» Какая-то часть Бэйквелла становилась частью меня, и наоборот: кусок меня становился частью его. Постоянно становишься частью того, кто стоит перед тобой. А перед тобой стоит все время кто-то новый.

А судно — всегда только лишь судно. Оно — ни часть моря, по которому плывет, ни часть суши, где было построено и где его когда-нибудь разрежут на металлолом. Оно — что-то промежуточное. Судно не меняется и от того, как с ним обращается экипаж. Оно хорошо идет против ветра и режет волны, как рубанок слишком мягкое дерево. На судне ничего не меняется. Всякая следующая команда обладает большей сноровкой. Судно же остается всегда одинаковым, потому что даже шумы, которые оно издает, когда входит в порт или уходит в море, всегда одинаковые.

Загремели цепи. Баркентине предстоит пробиваться через льды, поэтому ее носовая часть укреплена древесиной метровой толщины, так что якорь глухо ударился о борт, перед тем как с шумом упасть в воду и полететь на дно. Грохот лебедок, беготня, топот, команды Уорсли, чья-то ругань от нежелания делать тяжелую физическую работу, и десятки других шумов, в том числе и урчание в моем животе, — все это гремело, звенело и стучало, когда судно стопорило ход и становилось на якорь.