Недели две назад такое не приснилось бы и в страшном сне.

Наша 132-я стрелковая дивизия, пройдя после Курской битвы переформировку в тылу, пополненная людьми и техникой, в конце августа 1943 года двинулась пешим маршем к линии фронта. Я принял взвод батальонных минометов в день выхода. В моем подчинении двадцать незнакомых бойцов и три хорошо изученных в училище 82-миллиметровых миномета. Командир роты — тридцатилетний остроумный человек, бывалый фронтовик, старший лейтенант Артамонов.

С первых шагов марша обдало холодком — на фронт.

На повозках везли оружие, вещмешки, шинели, минометы в разобранном виде (отдельно: стволы, двуноги-лафеты, опорные плиты) и шанцевый инструмент: ломы, кирки-мотыги, большие и малые саперные лопаты. Мин и патронов не было. “На месте выдадут”, — сказали нам.

На второй или третий день колонна вышла к каким-то буграм по сторонам дороги. Минометчики заволновались: “Гнилец”. Здесь, в поселке Гнилец, полк стоял в обороне, когда немцы начали июльское наступление.

Кто-то отпросился сбегать на бывшую огневую позицию: думали найти что-нибудь из оставленных вещей. Увы, все перепахано немецкими танками.

— А как вы знаете, что немецкими? — спросил я.

— Узкий след, — объяснил опекавший меня сорокалетний боец Кучеренко.

Тут до меня дошло, что придорожные бугры — останки домов.

В уцелевших по ту сторону Курской дуги селах нас встречали словно освободителей, хотя фронт прошел уже дней как двадцать. Ощущение причаст-ности к великому делу было непривычно. Никакой моей заслуги пока нет, но я частица Красной Армии. Показалось, что минометчики — немолодые мужики — тоже растроганы, хотя многие старались этого не показывать.