Вечером в избе у Лены комсомольцы устроили собрание, с протоколом, с резолюцией — все честь честью. Порешили взять недостающее зерно из личных запасов и разошлись уговаривать на это своих отцов и матерей. Уговорить оказалось нелегко. В прошлом году хлеба пожгла засуха, и у некоторых колхозников в сусеках к весне ничего не было. Но все-таки после долгих разговоров почти всех удалось уломать. Один Никифор никак не поддавался на это дело. Сперва с ним беседовала Настя, потом пришлось пойти Лене. Как только Лена намекнула о зерне, Никифор взял газету и не стал слушать. Без толку пробившись часа два, Лена махнула рукой и, прикинув в уме, сколько обещают дать остальные, решила, что можно обойтись и без Никифора. Но когда пошли по избам отмерять обещанное зерно, все переменилось. Люди прослышали, что Никифор не согласен, и тоже задумались.

— Это что же вы — дураков ищите? — такими словами встречали ребят родители. — Один должен последнее отдать, а другой станет булки печь? И не просите. Коли все дадут, так и я дам.

Пришлось снова приниматься за Никифора. У него перебывала почти вся бригада. Гриша даже заходил к нему в кузню «нажимать на сознательность». Кончилось тем, что Никифор выгнал его и заперся.

В воскресенье Лена отправилась к Никифору, твердо решив просидеть у него хоть полные сутки, а зерно выпросить любой хитростью. Она пришла к нему рано утром.

Никифор сидел за столом, пил с блюдца чай и заедал его густо посоленным хлебом. Жена его, маленькая старушка, растапливала печь. Настя тоже пила чай, забеленный молоком. В кастрюле ворковал кипяток.

— Здравствуйте, — сказала Лена, — приятно кушать.

— Здравствуй, — ответил кузнец настораживаясь. — Не видела, Ленька уголь носит?

— Носит.

— Слава богу. Догадался.

— Носит, носит. Я там видела — крюки лежат, аккуратные крюки, ровно на фабрике сделаны.

— Ну да, на фабрике, — ухмыльнулся Никифор. — Вчерась сковал.