— Плохо говоришь, сосед! — упрекнул его один из мужиков. — Не дай, Господи, дойдут твои слова до полиции! Сгниешь тогда в тюрьме, точно тебе говорю.

Халин еще некоторое время плакал и огрызался. Лежащая на земле окровавленная баба воспользовалась этим, со стоном встала и пошла в хату.

Соседи, обсуждая девичье несчастье и слушая жалобы мужика, увели его с собой.

— Побегу я домой, надо скотину напоить, — сказал Сережка и побежал домой.

Володя не двигался с места. Он вслушивался в доносящиеся из избы звуки.

Обе женщины рыдали и жалобно завывали.

Потом смолкли и начали шептаться, как заговорщицы.

Вскоре из избы вышла девушка. Под мышкой она несла толстый сверток ткани и желтый в голубые цветы платок.

Мальчик, хотя был уже очень голоден, не покидал своего укрытия.

Он видел, как вернулся домой Павел. Шел, шатаясь, разговаривая сам с собой, размахивая руками. Даже пытался петь и танцевать, однако ноги у него подкосились, и он едва не рухнул на землю.

В хату он ввалился почти без сознания. Там избитая, покалеченная жена быстро уложила его в постель и стянула сапоги.

Володя слышал, как пьяный мужик храпел и даже во сне выкрикивал проклятия.

Крестьянка вышла за калитку и кого-то нетерпеливо стала высматривать.

Услышав доносившиеся со стороны сада шаги, она собрала во дворе несколько камней и положила их возле дома, подальше от окошка.

К ней приблизились две женщины.

Одна из них была Настька, заплаканная, перепуганная, с выступающим из-под фартука животом; вторая — маленькая, сгорбленная старушка — была деревенской знахаркой. Ее желтое перепаханное черными глубокими морщинами лицо было сосредоточенно. А черные и круглые, как у птицы, глаза беспокойно бегали по сторонам.