Поезд прибыл из Воронежа.

Нюра вышла из вагона, беспокойно озираясь, худющая, взъерошенная, похожая на воробышка, выпавшего из гнезда.

Ее никто не встречал.

Одной рукой она покачивала ребенка, завернутого поверх одеяла в кашемировый платок цвета весенней травы. Другой держала самодельный, из некрашеной фанеры, чемодан. Она спускалась по широким каменным ступеням перрона, шаркая огромными катанками с синими печатями на голенищах.

Сырой мартовский ветер трепал флаги с траурными лентами. Флаги снимали.

— Умер кто? — спросила Нюра дежурного в высокой фуражке.

Он не ответил.

Огромный, на белом полотне, портрет Сталина с разбитой в нижнем углу рамой был прислонен лицевой стороной к стене. Дежурный крикнул кому-то: — Как опустили?! С перепою, что ли? Да еще год назад вас бы за такие дела…

Вздохнув, Нюра огляделась по сторонам. Уборщица на лестнице совком собирала мусор. Она не знала, где находится трест Ермака, и Нюра стала спрашивать прохожих.

«Ермака»? — переспросил мальчик со школьным ранцем за спиной, — это который Сибирь завоевал?

Ну, никто, решительно никто не слышал о таком тресте. Кто-то поинтересовался, не старинное ли это наименование — трест Ермака?

Нюра не знала иного названия. Она твердила, удивляясь неведению окружающих и все более пугаясь своего неведения: — Трест Ермака!.. Да, Ермака!

Нюру провели к справочному киоску. К счастью, за стеклянной стенкой киоска оказалась женщина толковая и быстрая. — А что делает ваш Ермак? — быстро спросила она, скосив глаза на ребенка. — Печет пироги? Чинит ботинки? Ведает домами младенца?

— Нет! — Нюра инстинктивным движением прижала ребенка к себе. — Строит он. Жилье.