В узкой, как коридор, приемной управляющего Ермакова, расположенной этажом выше, не было ни одного стула. Остро пахло лаком для ногтей, который наносила на свои растопыренные заскорузлые пальцы, пальцы вчерашней подсобницы, завитая мелкими колечками секретарша.
— Все на корпусах, — не подняв глаз, разъяснила она..
Нюра осталась ждать. Мимо то и дело сновали озабоченные люди с бумагами в руках. Какой-то толстяк, проходивший по коридору без пиджака, со счетами в руках, задержался возле Нюры, вздохнул:
— Всему на свете бабки подбиты. Одни слезы неучтенные…
Она проводила его неприязненным взглядом: жалеет?
В утешителях Нюра не нуждалась с прошлого лета. Те дни были памятны ей час за часом.
… Цвел тополь, и земля была словно в вате. Пух ложился и на сколоченную наспех в саду детского дома сцену и на шелковые, подпоясанные шнурами с серебристыми кистями до колен рубашки парней, которые («Как не видят!» — удивилась Нюра) ступали желтыми лаптями прямо по нежным пушинкам. Вслед за ними на сцену выплыли две жарко нарумяненные молодки, завели светло и задумчиво:
А из-за спин молодок неслось басовитое и приглушенное, точно эхо:
Молодки улыбались, вовсе не думая о том, как звучит в саду, полном прильнувших друг к другу сирот, старинное воронежское «страдание», которым они, по традиции, открыли концерт.