Ладушкин, не отвечая, добродушно прикрыл веки и снова их поднял.
- Что ты скалишься! - командир замахнулся. В замахе он скосил глаза на взрывоопасный батон.
- Ага, - кивнул Ладушкин. - Правильно глядишь.
Он что-то сделал рукой, и командир не успел ему помешать. В следующее мгновение и сам он, с подсыхающим следом от непонятой мокрицы на камуфляже, и Семен Ладушкин, и бронированные соколы специального предназначения взлетели на воздух, разделившись в полете на многочисленные фрагменты и ступени. Ярослав Голлюбика к тому моменту полностью выкарабкался из подпола и как раз шел к окошку. Взрыв заставил его отшатнуться; Голлюбика прикрыл глаза, одновременно защищая некогда русую, а ныне невнятной окраски бороду. Ладони хватило сразу на все.
- Эх, - он покачал головой, когда ударная волна, разбившись о его торс, утратила свои поражающие свойства. Ярослав присмотрелся к дыму и пламени, но ничего не разобрал. Бормоча что-то досадливое, он вернулся к отверстию, опустился на колени и позвал: - Обмылок! Вылезай, не шали. Руки на затылок.
Ответа не было. Голлюбика сунул перепачканное лицо в авангардную черноту квадрата, откуда тянуло морквой, рассолом и фиксирующими растворами. Он крикнул еще раз, на сей раз погромче:
- Обмылок! Вылезай, кому сказано!
Выждав немного, он выпрямился, поискал вокруг и нашел спички.
- Я иду искать, - предупредил Ярослав. Он спрыгнул в подпол, в самую уголовную закуску - вышеназванную моркву, квашенную капусту и картохи, откуда тотчас же послышались топот, глухие удары, звон стекла, сопровождавшиеся неразборчивыми ругательствами. Потом шум стих. Минутой позже он сменился безнадежными причитаниями: - Ушел! Ушел, сволочь! Обмылок! Если ты еще здесь, я из тебя душу выну! Тебе ли не знать!
Последовала новая пауза.
Голлюбика, проклиная проворного и сметливого Обмылка, прыгнул наружу.