Почему-то ее нестерпимо раздражал подполковничий смех…

А совсем скоро Гаврила Бешеный умер. И надо же так случиться, умер не у нее, не в Юлькиной коммунальной комнате, а где-то в другом, чужом месте.

Об этой событии ей рассказал товарищ Гаврилы. Он же сухо сообщил и о похоронном месте.

Она стояла каменная возле телефона и лишь одно выдавить сумела:

— Отчего?

— От ран военных, — коротко сообщил товарищ. — Пластина двинулась…

— А сейчас где он? Его тело?

— Как где? В семье!.. С женой и детьми!

А потом похороны на крохотном кладбище в Дедовске. Стоял такой холод, что нежный пушок над Юлькиной губой превратился в ледяные усы, а ноги через пять минут на морозе стали словно чужие. Да они бы и без холода были чужими. Еле держали ее, когда пришлось волочиться в хвосте похоронной процессии. Даже музыканты не играли от холодрыги, боясь губами приморозиться к мундштукам своих латунных дудок. Лишь толстый дядька в шапке-ушанке монотонно бухал в барабан, разбавляя потустороннюю тишину траурным боем, да разномастная обувь скрипела по снегу, стараясь двигаться в ритм.

Все было в этой процессии. И алые подушечки с наградами, и траурные речи, и троекратный ружейный салют. И только та, которую он любил последней, та, в которой любви остался нерасплесканныи океан, так и не смогла приблизиться к гробу. Не удалось ей погладить потускневшие волосы Бешеного — кто-то недобро отталкивал ее в сторону, наступал на ноги, а она смотрела с каким-то мертвым удивлением на маленькую женщину в черном платке, долго ласкавшую в последний раз белое, студеное лицо Гаврилы, глядела на четверых детей, которым было холодно и скучно, и сама мечтала в Гаврилин гроб улечься, по старому египетскому обычаю…

«Откуда дети, откуда жена?» — коротко пронеслось у нее в голове.

А потом, когда гроб накрывали крышкой, ей показалось, что Бешеный открыл глаз и просиял его искусственной голубизной Юльке…