— Видишь ногу? Стало быть, я не ходок… Иногда полезно иметь и вывихнутую ногу.

— Нас, немцев, сто миллионов, вас — от силы три. Как вы смеете возражать… — горячился унизанный блестящими пуговицами златоуст, выведенный Чюбяркисом из пьяного равновесия.

— Что касается меня, — осмелел и я, — то я никуда не хожу. Я поэт и политикой не занимаюсь.

— О! — воскликнул он, — поэты — народ чрезвычайно опасный!

— Ну, что вы… рейх — такой всемогущий, а я — такой ничтожный. Куда мне… Разве я могу представлять опасность…

— Как ты смеешь сомневаться в военной мощи и победе Германии! — оратор начал бушевать. — Во время лекций, во время бесед — один, другой улыбнется или бросит ироническое замечание… Для нас вполне достаточно! Нам больше и не требуется. Мы национал-социалисты, гордимся своей последовательностью: литовская интеллигенция против нас следовательно она должна быть уничтожена. Вы откроете список. Над вашими головами висит большой… — и он описал в воздухе большой вопросительный знак. — Отныне ваши университеты закрываются. Вся профессура арестована.

— Вся профессура? Арестована?

— Вся. Без исключения. Гимназии также закрыты. Пойдете вы все к…

Тут и я рассмеялся. В гестапо всегда врут. Невероятно, чтобы гестаповец на этот раз сказал правду. Арест профессуры не остался бы без отклика в подвале. А так — ничего.

Э-э брешет, собака, запугивает.

Мне, однако, он не предложил прогуляться с ним. Из подвала нас вызвали во двор.

Двор гестапо… Выстроено человек тридцать… Среди них мои хорошие знакомые. Сразу делается легче на душе. Как это русские говорят: на миру и смерть красна. Правильно.

Два грузовика — и несемся в Каунас.

— До свидания, Вильнюс, ты еще услышишь о нас!

…В НЕИЗВЕСТНОМ НАПРАВЛЕНИИ