Вдруг — глухой удар. Что-то тяжелое и мягкое шлепнулось о парашу, полную добра и упало на землю.

— Собачьи ублюдки! Кто меня в живот пнул? Кто тут лягается, какой бешеный верблюд? Отвечай, рвань!

Молчание. Никто не признается в оскорблении действием столь величественного брюха. Молчание.

— Последний раз спрашиваю, выродки кто? Ищи дураков… Темно, никто ничего не видел! Нету среди нас… ни легавых, ни дураков.

— А-а-а так? Я вам покажу… Что он замышлял? Никто не знал.

— О, Иисус Мария! Господи! — послышались в темноте вопли.

Не рискуя шагать по телам, разъяренный головастик обрушился палкой на лежавших возле параши, на всех кого мог достать.

— Они — исчадие ада — вздыхал мой сосед, поляк из Белостока, успевший получить палкой по голове. Теперь он как и я прятал ее под матрац.

Излив свою желчь на наши выи и спины головастик утих. Все же человек не машина. Бывает, что и утомится.

Багровый от злости, тяжело дыша, охранник долго еще разговаривал сам с собой и вертелся у параши строго установленного назначения. Потом наконец захрапел.

Его храп был для нас приятнее трели соловья.

— Может этот висельник проспит до утра? Пусть небо не скупится и дарует ему сладкий сон. Пусть во сне придушит его какой-нибудь палач!

Утро было не за горами, но…

Ученые изобрели порох… Почему же они не придумали волшебного орудия, укорачивающего ночь и ускоряющего ее шествие в никуда?!

ПРИМОРСКИЙ КУРОРТ

Долго-долго тянулась первая ночь, полная тревоги и стонов. Наконец и солнце взошло. Ночной головастик сгинул, испарился, как роса.

Съежившись, прижавшись, друг к другу, перешептываемся… Глядь туда, глядь сюда: что осталось после ночи? Головы целы. На отсутствие ребер тоже никто не жалуется — и то хорошо. У кого ножа, у кого часов, у кого свертка не хватает, ну да это ерунда не велика важность!