— Концентрационный лагерь?! — мы онемели от удивления. — Мы в концентрационном лагере!!! — Не отчаивайтесь, — утешает парень. — Здесь теперь можно жить!

— Концентрационный лагерь?

— Нынче Штутгоф — настоящий приморский курорт. Не сравнить с прошлым.

— Курорт?

— Видишь, сосенки растут. Чем не курорт? Море в трех километрах. Воздуха вдоволь… Ничего. Жить можно. Не пейте только воды. Она тут заражена бактериями холеры и брюшного тифа. Видите труба дымит?

Впрямь дымит и жженой резиной пахнет…

— Крематорий. Рано или поздно нее в трубу вылетим.

— И мы? В трубу?

— А чем вы лучше других?

— Неужели труба — удел всех?

Кое-кто еще не вылетел. Как видите и я еще жив, хотя седьмой год по лагерям мотаюсь. Запомните три основных заповеди: опасайтесь расстройства желудка, берегите ноги и следите за почками: как бы не отбили палками. Иначе — труба. Вообще же — жить можно…

Хорош приморский курорт к Лесу Богов! Нечего сказать, утешил, разрази его гром!

— А вы что думаете? Видишь, ребята воз с мусором волокут. Сгибаются в три погибели, но волокут. Три года назад мы так же песок возили. А карьер в семи километрах от лагеря был. На возу эсэсовцы с «бананами». Мы рысью бежим. Порожняком и с грузом — одинаково. К то не поспевал, того угощали дубинкой кто падал — не поднимался. И такие были времена.

— А ты часом не врешь ли? Запугиваешь, бродяга, только и всего.

— Я — рейнский. Из Кельна. Иоган Блой. Мы рейнцы не врем. Крадем с удовольствием. Пожалуйста. Но врать — никогда. Фуй.

— За что же ты сюда попал?

— Эх, из-за пустяков. Не повезло. Мне в жизни не везет. Пятнадцать раз судился за воровство. А в шестнадцатый — оплошал: засадили в лагерь…

— Скажи милок, кто были те двое, которые прошлой ночью нас палками колотили?

— А! Горлан — Леман, главный староста лагеря. Второй, маленький, — так ничтожество… Стасяк… Дерьмо…